Вольфганг Акунов "О происшествии с Европой" (В сокращении)

По легенде, сам верховный бог древних эллинов Зевс-Громовержец явился Европе - прекрасной, как бессмертная богиня, царской дочери, - когда она играла на морском берегу с подругами, в виде быка и похитил её, увезя на своей мощной спине на славный остров Крит. 

К сожалению, у большинства нынешних обитателей Земли запас знаний о красавице Европе этими немногими сведениями и ограничивается. Ещё со времён Античности существует полнейший разнобой в данных относительно места рождения героини одного из самых занимательных древнегреческих мифов. Одни называют в качестве места её рождения беотийский городок Тевмесс. Другие - знаменитый финикийский город Тир, снабжавший весь Древний мир добываемой из морских улиток-багрянок бесценной пурпурной краской и окрашенными этой краской дорогими тканями, носить которые долгое время могли себе позволить лишь цари и самые знатные вельможи. Третьи (например Мосх, автор известной поэмы, чьё мнение мы всецело разделяем) - не менее богатый, злато- и меднообильный (как сказал бы великий Гомер) град Сидон, считавшийся столицей Финикии (вследствие чего не только греки и другие народы, но и сами финикийцы, в каком бы городе они ни проживали, именовали себя сидонянами). Не существует единства мнений о том, кто был отцом Европы. Одни античные авторы называют в качестве такового царя Агенора, другие - его сына Феникса, третьи - Тития. В качестве матери Европы называют то супругу Феникса Перимеду, то жену Агенора Телефассу. В-общем, "темна вода во облацех"... Но попробуем всё же восстановить подлинную историю тех стародавних событий...

Начнём с того, что данное сидонской царевне при рождении имя "Европа" в переводе с древнегреческого на русский язык значит "широкоглазая". И действительно, глаза у царской дочери были поставлены широко. Чёрные, мерцающие глаза, окружённые густыми, тёмными ресницами. Сам царь Сидона Агенор, в те редкие, свободные от важных государственных дел, часы, которые мог уделять семье, умилялся им и, гладя свою единственную дочь по голове, приговаривал нежно: "Девочка моя широкоглазая!" Таких широко поставленных глаз, таких пышных и длинных, каштановых, волос и такой нежной кожи, как у Европы, не было ни у одной другой девицы в Финикии. Поэтому шептались о божественном происхождении царской дочери, блиставшей красой своей среди других финикиянок, подобно Афродите, окружённой харитами (так, по крайней мере, говорили эллинские наёмники, охранявшие царский дворец, и эллинские невольницы, в этом дворце прислуживавшие - все эллины уже в то далёкое время, когда ещё не были сочинены ни "Илиада" и "Одиссея" Гомера, ни "Теогония" и "Труды и дни" Гесиода, умели выражаться высоким, поэтическим языком, несмотря на, казалось бы, низкий род своих занятий). Как утверждает Елена Никиткина в "Похищении Европы", из-за своих широко поставленных, бездонно-чёрных глаз юная сидонская царевна была похожа в профиль на испуганного оленёнка. Не было в Финикии человека, который бы не слышал о широкоглазой царской дочери. Народная молва окрестила её странной, даже дикой, и уж, без всякого сомнения, пугливой. Все эти качества были не к лицу Европе, дочери гордого сидонского владыки, правившего своим царством самовластно - он был не чета какому-нибудь греческому василевсу, во всём зависевшему от народного собрания и мнения... Так, по крайней мере, считали люди, а людская молва - что морская волна...

Европа росла в одиночестве, и подруг у неё не было, потому что она не стремилась их заводить. А если и выходила гулять в чьём-либо сопровождении, то сопровождали её не отсутствовавшие у Широкоглазой подруги, а дворцовые невольницы-рабыни. В саду, в поле, в лесу, она любила оставаться одна, но одинокой себя не чувствовала.

Ибо повсюду, как казалось широкоглазой царской дочери, её сопровождали взгляды... Неведомо чьи, но чувствовала она их всем своим существом и не пугалась... Пугалась она только людей, их резких голосов, стремительных движений. А таинственные взгляды (хоть и неведомо чьи), казалось, ласкали её, нежили, разливались теплом по коже. Европа старалась незаметно оглянуться, ей хотелось подстеречь того, кто на неё так смотрит. Но это ей всё никак не удавалось.

Дворцовые служанки к ней были всегда почтительны, хотя Европа знала, что они не любят её. Но ей было всё равно, ведь она их тоже не любила.

В день совершеннолетия служанки поднесли своей юной госпоже в сплетённой из стеблей тростника корзинке необычной формы хлеб. Подношение сопровождалось тихим перешёптыванием, сдержанным хихиканьем, странными подмигиваниями. Европа, ничего не подозревая, взяла хлеб в руки и только тогда увидела, что выпечен он в форме фаллоса, значение которого было ей уже известно, хотя она никоим образом и никогда не относила его к себе. Царской дочери и прежде приходилось видеть подобные изображения. Фаллос держала богиня Луны на храмовом празднестве, каменный фаллос стоял на краю каждого хлебного поля в качестве межевого столба. Но вид этого, румяного и местами слегка подгоревшего детородного уда, оказавшегося вдруг у царевны в руках, отчего-то смутил Широкоглазую. Впрочем, много времени на раздумья ей не оставалось, ибо прислужницы уже подсовывали дочери Агенора крупную соль в массивной золотой солонке, и, с хрустом отломив головку хлебного члена, понуждали Европу съесть её, пройдя тем самым символический обряд посвящения в женщины.

Дочь Агенора отделалась от не в меру игривых и назойливых прислужниц, только съев немалый кус аппетитно подрумяненного, с хрустящей корочкой, ритуального хлеба. Служанки принялись жадно доедать остальное, весело хохоча и выкрикивая царевне поздравления. Морщась от их казавшихся ей грубыми и непристойными пожеланий, Европа убежала из дворца на опушку леса, подходящего к самому обрыву. Там, внизу, шумело виноцветное море, этот шум её успокаивал и баюкал... Европа прилегла на траву и незаметно для себя заснула, разморенная полуденным солнцем.

И ей приснилось, что Азия и тот материк, что отделён от Азии морем (названия которого дочь Агенора не знала), в образе двух женщин, борются за неё, сойдясь в жестокой схватке, как ей показалось, не на жизнь, а на смерть. Дочь Агенора с замиранием сердца наблюдала за схваткой двух столь непохожих друг на друга таинственных красавиц. Каждая женщина хотела обладать Европой. Побеждена была Азия, и ей, воспитавшей и вскормившей Европу, пришлось уступить царевну своей сопернице, с улыбкой шагнувшей навстречу Европе, раскрыв ей свои объятья и прижав трепещущую в страхе царевну к своей тугой груди. Пышные каштановые, как у самой Европы, кудри победительницы рассыпались по её плечам, накрыв крепко прижатую ею к груди широкоглазую царевну. Европа в страхе проснулась, не в силах понять значения этого сна.

Вернувшись под отцовский кров, юная дочь Агенора не рассказала о своём странном сне никому - ни родителям, ни братьям, не говоря уже о придворных толкователях сновидений. Уединившись в своей горнице, широкоглазая царевна преклонила колена перед алтарём богини - покровительницы дев - и стала смиренно молить богиню (именуемую в Финикии также Астартой, Ваалет, Раббет, Танит и Тиннит), а вместе с ней - и всех других богов - отвратить от неё несчастье, если сон грозит ей таковым.

Наутро, облачённая служанками в виссонный хитон и пурпурную хламиду, затканную золотом, Европа, пошла, в сопровождении дворцовых рабынь, прогуляться на зелёный, покрытый цветами луг, к берегу моря. Резвясь, собирали служанки в корзины цветы - душистые нарциссы, пёстрые крокусы, фиалки и лилии. Сама же дочь Агенора, отдельно от докучавших ей, как обычно, своим шумом и смехом служанок, собирала в свою золотую корзину одни только алые розы. Набрав цветов, служанки стали со смехом водить весёлый хоровод. Их звонкие молодые голоса далеко разносились по цветущему лугу и по виноцветному морю, заглушая его тихий ласковый плеск.

Отойдя подальше от служанок с их шумными играми, Европа пришла на то же самое место, на котором накануне уснула и увидела сон о борьбе двух таинственных женщин - борьбе, наградой в которой победительнице послужила она сама, дочь Агенора. Мелькнула мысль, а не приснится ли ей, если она опять заснёт на прежнем месте, снова вчерашний удивительный сон. 

И Европа, отложив в сторону корзину с собранными ею алыми розами, развязав ремешки сандалий, чтобы дать отдых ступням, расстелила на траве свою пурпурную хламиду, раскинулась на ней и снова уснула на прежнем месте, убаюканная шумом виноцветного моря. Но на этот раз ей ничего не приснилось... 

Дочь Агенора проснулась с уже давно знакомым ей ощущением, что на неё кто-то смотрит. Не поднимая век, ещё смеженных полуденным сном, Европа улыбнулась привычному для неё чувству. Но вот она, открыв глаза и приподнявшись на локте, осмотрелась вокруг - и вдруг увидела сравнительно небольших размеров белого быка с короткими, но острыми рогами, изогнутыми, подобно молодому месяцу, когда впервые виден он в лучах пурпурного заката. Короткорогий неотрывно смотрел на неё. Странно, но его взгляд совсем не походил на тот, который можно было ожидать от быка. Бычьи глаза как будто излучали какое-то несказанно ласковое тепло. Бык подошёл ближе, всё так же неотрывно глядя на Европу. 

Если верить Елене Никиткиной, бык наклонил свою бугристую голову к лежащей, слегка приподнявшись и опираясь на локоть, Европе и высунул язык. Широкоглазая скосила глаза на язык – он был нежно-розовый, в тёмную крапинку, как будто у быка на языке выступили веснушки. Европа улыбнулась быку, а потом улыбнулась ещё шире, когда Короткорогий лизнул ей ногу. Ещё раз, и ещё... Горячий и шершавый бычий язык лизал её крупные, но безупречной формы ступни, стройные длинные голени и округлые бёдра, постепенно задирая подол её длинного виссонного хитона всё выше и выше, пока сидонской царевне вдруг не захотелось самой снять одежду, раскинуть руки и ноги и отдаться этим странным чувствам, переполнявшим её всё сильней, не оставляя места мыслям. Поддавшись безотчётному порыву, она, пройдя через море внезапно охватившего её огня, сняла с себя лёгкий хитон...

Широкоглазая проснулась от чьих-то громких голосов. Белый бык лежал рядом и так же неотрывно смотрел на дочь Агенора. Из леса к ним бежали люди - судя по одежде, дворцовые служители - и что-то кричали. Широкоглазой было лень прислушаться, чтобы понять, что именно. Совсем неважно было царевне Сидона знать, что кричали эти люди. Короткорогий бык придвинулся к Европе, неторопливо повернулся к ней спиной и приглашающе оглянулся. Не колеблясь ни мгновения, царевна Сидона вскочила ему на спину. Спина Короткорогого была широкой, и Европе пришлось напрячь ноги, чтобы удержаться, когда бык встал и пошёл к краю обрыва. Дворцовые служители, бежавшие к ним со стороны леса, приближались, и теперь дочь Агенора, наконец, расслышала, что именно они кричали. А они кричали:

- Прыгай, госпожа! Беги! Спасайся!

Но Широкоглазая вовсе не думала и не хотела спасаться! Она хотела только одного – руками держаться как можно крепче за короткие и острые рога, а между ногами чувствовать могучие мускулы, перекатывающиеся под этой молочной шкурой.

Дворцовые служители уже подбегали к ним, когда бык одним мощным скачком достиг края обрыва и с разбега прыгнул вниз.

Сверху до стремительно падающей вниз, прижавшись всем телом к белому быку, Европы донёсся отзвук криков тех, кто остался на краю обрыва. Царевна невольно зажмурилась, а когда открыла наконец глаза, увидела, что плывёт на спине быка по бескрайнему морю и тёплые волны щекочут её босые ноги. Родной ей берег Финикии давно уже скрылся в голубой дали. Кругом Европа видела лишь море да синее небо. И вся Широкоглазая, нагая, нежилась в лучах вечернего солнца, заходящего у неё за спиной.

Белый бык быстро, как дельфин, плыл по виноцветным водам Средиземного моря. Морские волны расступались пред ним, и брызги их скатывались, как алмазы, с его шерсти, не смочив её. Европе чудилось, что всплыли из морской глубины прекрасные нереиды; они кружили вокруг быка и плыли за ним. Казалось ей, что сам бог моря Посейдон, обволнитель земли, окружённый морскими божествами, плывёт впереди на своей колеснице, своим трезубцем укрощая волны, ровняя путь по морю дивному быку с драгоценной ношей на спине. Трепеща от страха и восторга, сидела Широкоглазая на спине белого быка, держась за его серповидные рога. Море ласково шумело, то и дело долетали до царевны Сидона его солёные брызги. Морской ветер колыхал густые кудри Европы, словно завитые самой Астартой кольцами, подобно цвету гиацинта, и развевал их по ветру, словно покрывало.

Море всё не кончалось, а они всё плыли. Время от времени Круторогий поворачивал голову и смотрел на Широкоглазую, как будто говорил – ну, потерпи ещё немного. Царевна же в ответ только смеялась, мечтая плыть так бесконечно! 

Ей даже стало немного жаль, когда в морской дали показался тёмный лесистый берег.

Доставленная на славный остров Крит Короткорогим, Широкоглазая зачала с ним и произвела на свет трёх сыновей - Миноса, Радаманфа и Сарпедона. Впоследствии Европа вышла замуж за царя Крита, который, умирая бездетным, оставил власть над островом сыновьям Европы от Зевса-быка. 

Источник